Милош Раонич: «Не отказался бы от такого форхенда, как у Сампраса»

– Мы знаем, что у Вас очень образованная семья. Расскажите об этом поподробнее.

– Мой отец занимается электротехнической инженерией, мама – компьютерной инженерией. В 1994-м мы переехали в Канаду, мне тогда было три года – в Югославии началась война. Я, собственно, и не рос в Черногории. Отец и раньше, еще в восьмидесятых, жил в Бостоне, когда писал докторскую диссертацию. А в Канаде у родителей были отличные карьерные перспективы, тогда как раз был огромный спрос на инженеров. Нам с братом и сестрой они посоветовали поискать себе другое занятие, ведь «чтобы стать инженером, нужно очень много пахать». Наверное, мама с папой уже слишком много времени посвятили своей работе. В 1994-м мы все переехали в Торонто. После школы сестра вернулась в Черногорию, она хотела изучать международную экономику в университете на родине. Сестра на двенадцать лет старше меня, а брат – на девять, у них уже была «жизнь» в Черногории, поэтому они ездили туда каждое лето, когда появлялась любая возможность. У них там были друзья, знакомые, все остальное. А я рос в Канаде – тут все было иначе. Например, здесь никогда не увидишь детей на улицах без родителей в поздний час. А в Черногории дети приходят домой в десять, одиннадцать вечера. Да, уровень жизни там был намного ниже, но у детей было куда больше свободы. Но сейчас моя семья слегка разбросана по свету, и главная радость родителей на пенсии – это ездить по миру на мои игры и видеться с внуками в Черногории.

– После иммиграции в Канаду у вас всех появилась дополнительная мотивация в жизни?

– Да, от нас с братом и сестрой всегда многого ожидали. Я был совсем не такой, как они. У моих родителей было как раз достаточно денег, чтобы нас не рассматривали как беженцев, так что обеспечивать всех детей было непросто. Большая часть финансов шла на поездки домой, чтобы брат с сестрой могли провести лето в Черногории. Родители почти все время уделяли своей работе, строили карьеру, а я начал увлекаться теннисом.

– Они хорошо разговаривали на английском?

– Неплохо, насколько я помню. Но отец до сих пор иногда просит помочь написать е-mail или что-то подобное. Между собой они редко говорят на английском. Родители часто рассказывают всем историю о том, как выбирали, в какую страну переехать: Австралию или Канаду. Для Австралии нужно было заполнить иммиграционную форму на двадцать страниц, а в Канаде – на одну. Я так и не понимаю, шутка это или нет.

– Если бы Вы переехали в Австралию, то начали бы играть в футбол?

– Вряд ли мои родители на это бы согласились. Я любил играть в уличный хоккей, но они не проявляли инициативу, не предлагали попробовать заниматься настоящим хоккеем профессионально. Так что я до сих пор остаюсь одним из немногих канадцев, которые никогда не катались на коньках. Да и в командные виды спорта я особо не играл, разве что баскетбол.

– А чем Вы занимались, когда учились в средней школе?

– Теннисом. Я тренировался с шести до восьми утра, а потом еще и с двух до шести, сразу после уроков. У моей семьи не хватало денег на свой корт, поэтому я ходил на корт в центре города, когда там были самые дешевые часы.

– Вы занимались с обычным местным тренером?

– Да, я занимался с местным тренером, Кейси Кертисом, первые семь лет. Он заложил фундамент моей игры, провел кучу времени со мной один-на-один.

– В детстве ведь постоянно хочется развлекаться с друзьями, гулять; откуда у Вас взялось столько желания, чтобы жертвовать по нескольку часов в день на теннис?

– Это никогда не казалось какой-то жертвой. Это всего лишь то, что я хотел делать. Дети ведь капризные – делают то, что хотят. Родители требовали только, чтобы я хорошо учился, а в остальное время можно было играть сколько угодно.

– А Вы хорошо учились?

– Да, нормально. Всегда старался разделаться с уроками побыстрее. Отец (он же был профессором в Черногории) перед контрольными проверял меня так: задавал один вопрос, который охватывал бы всю нужную информацию; если я отвечал – значит готов, если нет – он задавал еще два, и так количество росло в геометрической прогрессии. Мне говорили: трать на учебу как можно меньше времени, но достаточно, чтобы все успевать. На теннисном корте это не проходило: мне хотелось оставаться там как можно дольше. А еще родители часто повторяли: не сравнивай себя с канадскими теннисистами. Я хорошо играл против них, но канадцы никогда не могли похвастаться какими-либо историческими успехами, особенно в одиночном разряде.

– Кто был Вашим кумиром? С кого Вы брали пример в детстве?

– Пит Сампрас. Раньше я иногда пытался повторять за ним, да и по-прежнему чаще всего пересматриваю выступления, это помогает понять, что и как можно улучшить в своей игре.

– Он был лучше, чем Вы?

– Ну я бы не отказался от такого форхенда, как у Сампраса.

– Вы много играли на кортах с твердым покрытием. Как Вам дался переход на глину?

– Один из моих недостатков – это то, что иногда я слишком много думаю о некоторых вещах. То же самое было с переходом на грунтовый корт. Ведь главное, чтобы не изменялось твое видение, твои цели во время игры – меняется лишь способ их достижения. А приспосабливаться к новым кортам приходится всегда, ведь даже твердое покрытие бывает очень разным.

– Брайан Готфрид даже под конец карьеры тренировался на износ, потому что боялся в будущем думать: «Жаль, что я в свое время не поработал чуточку больше».

– Не думаю, что хоть кто-то из лучших теннисистов с ним бы не согласился. Конечно, они тренируются  не из-за страха, но если в чем-то не доработаешь, то когда-нибудь обязательно пожалеешь. Я люблю наслаждаться тренировками, поэтому иногда мне не нравится тренироваться в одиночку, теряется что-то важное.

– Все остальные турниры для Вас – это лишь путь к Большому Шлему или нет? Какие турниры для Вас важнее всего?

– Для меня важно, прежде всего, попадать на такие турниры, как четыре Шлема, Canadian Open, Мастерсы. Сначала нужно туда попасть, а потом уже появляется шанс что-то выиграть. Такое у меня отношение к турнирам. А чем больше времени я провожу «в компании» Новака, Роджера и Рафы, тем больше ценю Мастерсы.

– А что насчет Олимпийских игр?

– Я считаю, что турниры Большого Шлема и Мастерсы важнее Олимпиады. Шлемы всегда будут индикатором того, что происходит в теннисном мире.

– Как Вы начали тренироваться с Джоном МакИнроем? Позвонили, или связались через его агента, или еще что-нибудь?

– Я связался с ним напрямую, несколько раз встречался с ним в Нью-Йорке. Я был удивлен, когда Джон рассказывал мне, как жалеет о том, что в свое время не разрешал себе больше наслаждаться собственной игрой на корте. А первое, что он мне сказал после своего приезда, это: «Веселись во время игры. Я веселился, но постоянно чувствовал, что это неправильно, потому что привык работать иначе». Я прислушался к его словам, и теперь стараюсь всегда получать удовольствие и веселиться. Мне постоянно приходится себе об этом напоминать, но оно того стоит. Теннис – это очень тяжелый труд, постоянные тренировки, если что-то болит, никто тебя не заменит на игре, конкуренция сумасшедшая, но все это интересно, это весело и оно того действительно стоит.

– Кто Ваш самый злостный критик?

– Я сам. Всегда так говорю. Хотя Вы, наверное, ожидали какого-то громкого имени.

– О чем Вы можете пожалеть в конце своей карьеры? О чем можете сказать: «Жаль, что я этого не сделал»?

– Пока что я делал все, что мог. Не упускал ни одной мелочи, чтобы выжать из себя максимум. Рядом со мной люди, которые могут мне помочь показывать свои 100%, по крайней мере, я так считаю. Не думал, что кто-либо еще может так же усердно трудиться, быть таким одержимым этой целью, как я. Но о них я могу такое сказать. Эти люди хотят, чтобы их работа не была напрасной.

– Интересуетесь искусством?

– Дядя моей мамы был одним из самых выдающихся черногорских художников. Его работы есть даже в Букингемском дворце, он подарил их королевской семье, когда приезжал в Англию. Помню, как в детстве спрашивал, откуда у него такой большой семиэтажный дом, он отвечал: «Да я рисую немного», а я говорил: «Научите и меня так рисовать?» Но с возрастом мне все больше нравится живопись, и вообще я больше уважаю и ценю искусство. Стал более опытным, наверное.

– Есть еще один важный вопрос: Ваши волосы. Как это получается, что они у Вас совсем не распадаются, не растрепываются? Вы выглядите, как Супермен: такой спокойный, умиротворенный, волосы всегда идеальны.

– По-моему, это австралийский бренд, не буду говорить название. Но люди думают, что я трачу по 20 минут на укладку волос, но на самом деле я выходу из душа, наношу средство на волосы, расчесываю их – и все, ничего не распадается.

– Помню, как я играл: волосы постоянно были повсюду, мокрые, потные, лезли в глаза; а Вы играете по четыре часа в сорокаградусную жару – и все в порядке.

– Да, средство хорошее. Помню, как-то раз сказал Новаку, что это высушенные какашки кенгуру, и он поверил.

– Как Вам Уимблдон по сравнению с Australian Open?

– Они очень отличаются. В полуфинале с Роджером мне казалось, что я играю со своим худшим противником, приходилось адаптироваться к каждой отдельной ситуации, не получалось размеренно вести игру. А в матче с Энди у меня действительно был шанс, нельзя сказать, что я вышел на корт просто поучаствовать.

– Роджер и Энди очень разные, правда? Роджер все время куда-то спешит, не дает противнику передохнуть, а с Энди можно спокойно провести весь матч.

– Да, это правда, Роджер может очень быстро уничтожить соперника. Но так обычно бывает в первом матче с ним; а когда выходишь во второй раз, то уже знаешь, чего ожидать.

– Когда Вы проигрываете, то злитесь на себя, уходя с корта?

– Нет, но хуже всего я чувствовал себя после поражения в финале от Энди. Я очень хотел победить и был к этому невероятно близок.

– Вы отлично выступили на Australian Open и Уимблдоне. Как считаете, в ближайшее время Вам удастся достичь чего-то большего?

– Да. Все складывается неплохо, я постоянно работаю, чувствую, что становлюсь лучше. Кажется, я уже вот-вот смогу победить. Со временем все тяжелее ждать, пока эта дверь откроется, так что я сам постараюсь ее продавить. Поэтому я так скрупулезно, ответственно и агрессивно отношусь к тренировках и работе, делаю все возможное, чтобы получить свой шанс открыть эту дверь.

Пэт Кэш