Большинство нынешних хоккейных болельщиков знает Алексея Лазаренко как харизматичного капитана и одного из сооснователей клуба Витязь (Харьков).
Читайте также: Лазаренко: В Украине нет культуры общения с болельщиками (первая часть интервью)
Однако не так уж много фанатов сейчас знают, что в начале 90-х Лазаренко считался одним из самых перспективных игроков по своему возрасту в мире. Его вели скауты НХЛ, он пробовал свои силы за океаном и поиграл со многими известными игроками. Такими как Марк Мессье Роберто Люонго, Любош Бартечко, Илья Ковальчук и многими другими.
Во второй части большого интервью с Алексеем Лазаренко мы поговорили о его карьере в ЦСКА Виктора Тихонова, Нью-Йорк Рейнджерс, Спартаке и сборной Украины.
— В 1994 году вас задрафтовал Нью-Йорк Рейнджерс. Вы вообще знали, что вас вели скауты?
— Конечно, знал. Я тогда в 16 лет уже попал в ЦСКА к Тихонову. Виктор Васильевич, царство ему небесное, идеально ко мне относился. И самое плохое, что могло со мной случиться, случилось — я попал в основу ЦСКА. В 16 лет. Меня поставили в звено к Вячеславу Буцаеву и Андрею Коваленко, а сзади у меня были Сергей Зубов и Евгений Наместников. Понимаете? Просто играй и все. Я сыграл первые шесть матчей и набрался смелости послать Виктора Васильевича. То есть, я посчитал, что я уже супер великий игрок. Одел корону, начал гульвасить и пропустил почти половину сезона.
— А было на что гульвасить?
— Ну… Тогда зарплата у меня была 300 долларов. Плюс я получал воинские.
— Машину, в принципе, можно было купить
— Так я и купил! Через год после перехода в ЦСКА. Девятку цвет «валюта». 4,5 тысячи долларов она стоила. Высокая торпеда, классика. Это было вообще (смеется)
— Конечно, экспортный вариант (улыбаюсь)
— Экспортный вариант, музыка… Да вообще! (смеется). Правда, пришлось немного одолжиться, но все равно. Мне тогда ведь только 17 лет было, даже прав не было.
— Как вы тогда ездили?
— Нормально ездил, меня обучала моя мама, мой отчим…
— Нет, я имею в виду по Москве без прав
— Нормально ездил (улыбается). Меня не раз останавливали, я показывал карточку, что я игрок ЦСКА: «Да-да, Тихонов». Тогда это еще проходило. За автограф отпускали, хотя меня тогда еще никто не знал.
Виктор Васильевич очень в меня верил, несмотря на все мои прогулы. Меня столько раз возвращали, когда я улетал домой… Мне зарплату продолжали платить.
— То есть он был не настолько жесткий и авторитарный тренер, получается?
— Он был очень жесткий, очень авторитарный, но вот когда ты с ним тет-а-тет разговаривал, это был совершенно другой человек.
Хотя тренировки были очень жестокие. И вот я начал гульвасить, одел корону, посчитал, что я бог всея хоккея, а хоккей такого не прощает. Я знал, что меня ведут Рейнджерс, я общался со скаутами, ко мне специально приезжал главный скаут клуба. На тот момент я знал рейтинг, и я шел в пятерке лучших европейцев того времени — это 1992/1993 год. И если бы не то, как я себя начал вести, думаю, что я бы не седьмым раундом ограничился. Ведь меня полгода вообще не было в хоккее — я тупо забил на хоккей и гулял.
— Даже за ЦСКА не играли?
— За вторую команду. Числился. То ходил, то не ходил.
— Клубы, машины, девушки?
— Да… при этом, кстати, все было достаточно не пошло. Это было просто времяпровождение. Я и сейчас не пью и тогда не пил, но на тренировки я вообще не ходил. Ходил поиграть за вторую команду, забить две какому-то «оленегорску», и мне было все равно. Собственно, делал то, чем занимаются сейчас вот эти мои сопляки. Правда, я им этого не рассказываю — им этого не нужно знать.
И хоккей меня естественно наказал. Опуститься на драфте с пятерки в сотню… Думаю, что и моя карьера из-за этого сложилась не так, как могла сложиться.
— Но шанс то вы получили, и поехали в Юниорскую лигу Квебека — очень серьезный уровень
— Дело в том, что я подписал контракт с Рейнджерс сразу после драфта. Ко мне подошел Сережа Стариков: «Леш, тебе пора уезжать, иначе ты здесь сам себя угробишь». Он тогда работал с агентом Полом Тиофанисом, который и у меня затем стал агентом. Рейнджерс быстро устроили переезд, и я принял решение уехать. Я понимал, что пропаду здесь просто.
— Контраст между постсовком и США был сильным?
— Я же приехал в Нью-Йорк, а в Нью-Йорке я уже был с молодежной сборной СССР, играл за 75-й год на Кубке Вызова. В первой игре даже хет-трик сделал, хотя все ребята были на год старше меня. Так что я имел представление о штатах.
— Я так понимаю, что именно тогда вас скауты и заметили.
— Скорее всего, сюда ведь они тогда почти не ездили. В первой игре я забил три шайбы, а во второй отдал две передачи — мы выиграли 5:3 и 5:4, и для парня который на год младше, это был результат. Я тогда играл в звене с Вадиком Шарифьяновым и Колей Заварухиным.
Рейнджерс в итоге меня тогда просто увезли, и в тот же год я сразу попал в их тренировочный лагерь. Я играл в команде красных, и со мной вместе играли Люк Робитайл, Марк Мессье, Адам Грейвз, Брайан Лич. Играли против команды Алексея Ковалева. В итоге я сыграл пять выставочных игр за Рейнджерс — забил одну шайбу Монреалю, отдал одну передачу.
— Контраст с российской и советской лигой чувствовался?
— Знаете, даже внимания не обращал. Тем более, когда ты сидишь в раздевалке, рядом с тобой сидит Месье, а напротив Лич – об этом не думаешь.
— Хоть автограф сразу бери (смеюсь)
— Автограф я не брал, я одним из первых прилетел из Монреаля, зашел в раздевалку. Мессье сам подошел ко мне, подал руку: «My name is Mark». Для меня это было удивительно, что такие люди, реально звезды и легенды НХЛ без всякого пафоса подходят и спокойно с тобой здороваются, со сцыкуном, который только приехал.
Там не было абсолютно никакого пафоса. Я вам могу сказать, что меня и еще одного словака в тот же вечер пригласили на ужин Люк Робитайл, Никлас Сандстрем и Марк Савар. Мы прекрасно провели время! Почему я и люблю западный мир и западный образ мышления — это люди, у которых нет такого понятия как «я выше». Тот же Мессье не считал зазорным помочь нам молодым. Он подъезжал ко мне после каждой смены и говорил мне, что я не так делаю, что мне улучшить.
Запомнилось, когда мы играли двусторонку, и я забросил Майку Рихтеру между ног, он запустил в меня клюшку (смеется). Потому что три буллита я ему забил одним финтом — три из трех буллитов! И когда Мессье после этого сказал мне: «ты великий человек», для меня это было, ты знаешь! Ну, понятно, что Рихтер запустил клюшкой в шутку, но это было весело (смеется).
Я очень неплохо провел выставочные матчи, и, честно, надеялся, что меня оставят. Я не говорю, что должен был играть именно в Рейнджерс. На тот момент там был очень сильный состав. Да и всегда Рейнджерс был командой звезд, тренером был Колин Кэмпбелл. Это сейчас они пошли по иному принципу формирования состава, потому что появился потолок зарплат. А тогда я видел и Тео Флери, и Эрика Линдроса, и Павла Буре… То есть там набирали звезд. Как Донбасс сейчас. Это прототип Донбасса (улыбается). Ну, реально, они набирают охапками звезд, а потом не знают, что с ними делать. И этот звездный Рейнджерс не мог попасть в плей-офф на протяжении многих лет — с Линдстремом, Флери. Но независимо от этого, Мэдисон как собирал 18200 зрителей, так и собирает.
Но даже в Джуниор был другой уровень. Заокеанские лиги, начиная от Джуниор, заканчивая ECHL, АХЛ — все имеют свой уровень обслуживания хоккеистов, и этот уровень зачастую даже выше, чем в КХЛ. В Джуниор арены постоянно не меньше 5 тысяч зрителей. Мы играли в Галифаксе — там десять тысяч, в Квебеке — там 15. И даже эти арены заполнялись на 80%, а те, что поменьше, всегда были заполнены полностью.
— Контраст с Россией и союзом был заметным?
— Да ну вообще! Это сейчас в России арен понастраивали, а тогда этого не было всего. ЦСКА на 5,5 тысяч мест и Лужники. В Питере дворец спорта Юбилейный, но он убитый был тогда. И все. Остальное — это курятники на 3,5 тысячи максимум. Дворцы, которые строили при Советском Союзе. Похожие на те, которые в Харькове, Донецке и т.д.
Но даже сейчас я езжу смотрю, и вспоминаю арены в Джуниор — Галифакс, Римуски, Монктон — арены на 8, 10, 12 тысяч мест. Так это молодежные команды.
— Языкового барьера не было?
— Нет, я уезжал уже с английским. Я вообще учился достаточно неплохо, английский изучал, брал репетитора на лето. Причем, тогда еще не было в планах переезжать в Америку — просто для себя занимался. Плюс уже в Канаде клуб нанял мне преподавателя, и тот подтянул мой уровень практически до идеального. Проблем я не испытывал. Друзья у меня были американцы, канадцы, я с ними очень хорошо общался.
— При этом Квебек — это франкоговорящая провинция, и в командах было очень много французов. Изучали французский?
— В массе своей все говорили на английском, но поучить французский, достаточно красивый язык, я старался. Сейчас уже забыл, но на тот момент я его старался учить, потому что это красиво, а я вообще люблю, когда красиво (улыбается).
— Два года Квебека, хорошие показатели в Лиге, хорошая результативность и при этом больше сотни минут штрафа за сезон. Драться учились уже там или ехали со своим багажом?
— Я всегда дрался, что в ЦСКА, что в Харькове. Я никогда не боялся сбросить перчатки. Единственное, в Квебеке меня, конечно, быстро наказали. Это была выставочная игра, играло достаточно много мастеров, в том числе больших тафгаев, таких как Джордж Ларак, Питер Уорелл. И был такой парень маленький Пи Джей Сток, он потом в Бостоне тафгаем долгое время был.
— Маленький, но злой
— Маленький, но очень злой (смеется). И он мне говорит: «Русский, поехали?» (тогда мы для них все русские были). А мне то что? ну, поехали. И я как поехал — он мне выключил свет буквально с трех ударов. Когда очнулся в раздевалке, понял, что у меня сломан нос. Он после игры ко мне потом подошел и сказал: «Перед тем как драться, ты должен понимать, с кем ты дерешься». Я навсегда это запомнил. Я это усвоил, и мы потом еще с ним общались. Я потом и с другими тафгаями дрался, и меня подучили американцы — что и как, как правильно драться. По большому счету, в драках, может, пару раз и уступил, но со средними игроками своего уровня всегда без проблем выходил. Сбросить перчатки — это часть игры.
— В Шикутими и Валь-д’Оре вы поиграли с парнями, которые затем зажигали в НХЛ, Любош Бартечко, к примеру…
— Любош Бартечко вообще мой друг! Он сейчас в Сент-Луисе живет, тренирует детей.
— Не предлагал переехать?
— Предлагал, и мы даже это обсуждали, но отложили на следующий год. Он мне очень интересную тему предложил — возглавить скаутский отдел Чикаго Блэкхокс. Они искали скаута по КХЛ, Украине и Беларуси, и Любош предложил мою кандидатуру им. Но так как я долго тянул с ответом, они взяли Анатолия Семенова. Пока с женой обсудили, с семьей, да и думал, что в Витязе тут будет. Я не такой человек, чтобы все бросить и убежать, и я сейчас это доказываю. Но он написал, что я на примете у руководства Чикаго, и как только будет необходимость, они меня сразу вызовут.
— Роберто Люонго — вы с ним играли в Валь-д’Оре. Сейчас Люонго — один из лучших вратарей НХЛ, и один из немногих, кто с того состава продолжает карьеру.
— О, я Роберто по буллитам так раздевал (смеется). Да там много кто был — Жан-Пьер Дюмон, Денис Хамель — они все у меня в друзьях, со всеми общаюсь. Меня, кстати, пригласили на празднование 25-летия клуба, которое будет в августе. Сыграть Алумни Гэйм в Валь-д’Оре. Брэд Маршан должен приехать, будет интересно. У меня даже перстень есть с Валь-д’Ора, о том, что я там играл.
— Люонго и тогда был таким же позитивным человеком, как сейчас?
— Вообще всегда! Просто обалденный человек. Вратарей считают странными людьми, но Роберто человек просто исключительный! Мы с ним на каждой тренировке тренировали буллиты, и он никак не мог поймать (смеется). Я ему исполнял свой буллит. Те, кто со мной поиграл, они знают, какой я буллит бью, это моя коронка. С правого края показать и убрать или бросить в дальний. И вот из пяти три я ему стабильно ложил.
— Уже тогда было понятно, что это топ-вратарь?
— Да. Во-первых, отношения к делу. Во-вторых, человек сам дотренировывался. Я не думал, что он станет таким суперстар, но то, что он будет в НХЛ, понимал. Кстати, я играл с еще одним очень большим вратарем — это Марк Дени в Шикутими. Вот он, как я думал, будет топ-вратарь. Но у Люонго карьера оказалась гораздо ярче.
Вообще, честно, вот это время в Америке мне очень запомнилось. Я его с таким же теплом вспоминаю, как и время в Спартаке. Никогда не было упаднического или плохого настроения — постоянный позитив. От общения с игроками, от обстановки, от того, как решаются все проблемы. Мы постоянно собирались командой, никаких группировок — все идеально.
Единственное, когда мы в Шикутими были с Любошем, вот там мы чудили с ним. В команде было всего два легионера – я и Бартечко. Мы с ним вместе жили, проводили время, ездили в рестораны, клубы. На шопинг с ним ходили (улыбается). Город небольшой, но достаточно приятный, и арену на 5,5 тысяч имеет. Но мы с ним также часто ездили в Квебек на выходные. Тренера были неплохие. Так что нам повезло — все складывалось хорошо.
— Так чего не хватило, чтобы сделать шаг выше?
— Наверное, правильных решений… После сезона в Валь-д’Оре у меня закончились отношения с Рейнджерс. Хотя в клубе меня по-прежнему рассматривали, предлагали контракт, но на какие-то совершенно смешные деньги и мой агент Пол Тиофанис принял решение о том, что мы будем вести переговоры с Эдмонтоном. Я просто понимал, что шансов зацепиться в Рейнджерс на тот момент у меня не было. Пока там были такие игроки как Уэйн Гретцки и Ко, вариантов пробиться не было, только зря потратить время.
На тот момент мы рассматривали Эдмонтон, тем более один из руководителей Валь-д’Ора был главным скаутом по канадскому региону от Ойлерз. Он мне сказал: «Алекс, о тебе все знают, мы тебя рассматриваем». Я дал ему контакты агента, и мы рассматривали Ойлерз как вариант продолжения карьеры.
В тот момент мне поступило предложение от Спартака. Там подбиралась знатная банда. Предложил мне Евгений Зимин. Он мне сказал: «Получиться с Эдмонтоном, уедешь вообще не вопрос. Но у нас собирается большая команда, большие люди, будет очень интересно — я тебе советую. Просто тренируйся, а потом будет видно». Я уехал в Москву и начал тренироваться с ними, а потом Жора Волгин подьехал, и Вова Тюриков и Леша Путилин. Команда была добротная.
Пришел август месяц и мне Федор Никитич Канарейкин говорит: «Леша, надо определяться, потому что мне нужно наигрывать состав, Кубок Спартака на носу…». Я начал подгонять Пола, но он говорил, что нужно подождать несколько недель, говорил, чтобы я не дергался. Но я не стал ждать и подписал контракт со Спартаком. А когда у меня решился вопрос с Ойлерз, со Спартака меня уже не отпустили…
— А ведь обещали…
— Обещали, да.
— Самому сорваться нельзя было?
— Я не такой человек, я очень обязательный. Я уже подписал контракт.
— Обиды на Спартак нет?
— Аболютно. Я вообще считаю Спартак своим домом.
— Но одно дело Спартак, а другое — Эдмонтон…
— Понятно, но это сейчас можно задним умом быть умным, а тогда я принимал решение сам. Конечно, сейчас оглядываясь назад, нужно было подождать, наверное. Но на тот момент я часто принимал решения на эмоциях. Не глупый был, но решения часто принимал на эмоциях. Это сейчас уже стал спокойнее.
— С родителями не советовались?
— Я не советовался с ними в таких вопросах. Тем более, родители всегда отдавали решение мне на откуп, и правильно делали — жизнь сама учит.
Много я ошибок понаделал. Таких, достаточно судьбоносных. Все могло сложиться иначе, но как сложилось, так сложилось. У меня на жизнь обиды нет, я провел достаточно яркую карьеру, пообщался, потренировался и поиграл с великими людьми.
— С Ильей Ковальчуком поиграть успели в Спартаке?
— Конечно. Мы два года с ним пробыли вместе в команде. Я играл в первом звене, а он в третьем. Меня еще тогда спрашивали в интервью, как я вижу будущее Ильи Ковальчука, и я уже тогда говорил, что его ждет блестящее будущее и выбор в первых номерах драфта. Для него в 16 лет хоккей, как для канадцев, был религией. Все сейчас все говорят Овечкин-Овечкин, а для меня всегда было два топ-игрока в НХЛ из русских — это Павел Дацюк и Илья Ковальчук. По человеческим, игровым качествам.
Причем, если раньше Ковальчук был единоличным игроком, то последние сезоны в Нью-Джерси показывали, что он вел за собой команду. И как человек он шикарный. Когда СКА приезжал в Донецк играть с Донбассом в КХЛ, судья Леша Глуховский, тоже мой хороший друг, дал Илье мой номер. Мы с ним созвонились, пообщались, повспоминали прошлое. Очень душевно пообщались, несмотря на то, что у человека такой звездный статус.
— Три года в Спартаке — почему все-таки ушли?
— Деньги. То, что предложил мне Амур, когда я услышал эту сумму…
— Если не секрет, сколько вам предложили?
— Больше 100 тысяч долларов в год. На тот момент.
— В Спартаке намного меньше было?
— Конечно. И это не считая премий. За игру в среднем 2000 долларов за победу и 1000 за ничью. Но это не самое главное. Главное, что Спартак не выполнил те условия, которые должен был. Мне обещали квартиру в Москве, она была записана у меня в контракте, но ее мне не дали. Важную роль сыграло и то, что в Амур уходило большинство спартаковцев, включая Болдина, Тюрикова, Мартынюка, Митрошкина. И наш тренер Юрий Борисов ушел в Амур главным. Я думал, что сезон будет шикарным.
— Но не сложилось.
— Не сложилось, потому что у Борисова очень тяжелый характер. Человек, который, по большому счету, профессионально поступает правильно. Он подстраивает руководство клуба под себя — я тренер, и я отвечаю за результат. Но нашла коса на камень. Там были люди, которые сидели в клубе достаточно долгое количество времени, и они его сняли после второй же игры, хотя начали мы отлично. Сыграли два матча вничью с Ак Барсом и Нефтехимиком. А когда его сняли, приехал Владимир Мариничев, есть такой тренер. Это, наверное, самый худший тренер, который был у меня в жизни. Его даже тренером тяжело назвать. Все спартаковцы, которые были, ушли из команды — он их выжил, потому что ненавидел нас всеми фибрами души.
Из Амура я всеми путями старался уйти. Рашид Хабибулин, тогда генеральный директор Амура, говорил: «Леш, не рыпайся, ну ты получаешь зарплату и получаешь. Посиди, он все равно уйдет в конце сезона. Подожди, и в следующем сезоне у тебя все будет хорошо». Я бы мог посидеть, периодически поигрывая, когда он меня выпускал. Но я не такого характера, я начал искать варианты и ушел — к Борисову в Крылья. Там на тот момент Рома Сальников был. Меня кстати и Канарейкин звал в Крылья в начале сезона, но я не пошел, потому что, понятно — Амур, Суперлига, деньги. Полный набор. Это, наверное, был единственный момент в моей карьере, когда я повелся на деньги. И оказалось зря.
— В Спартак дороги назад уже не было?
— Обиделись на меня в Спартаке сильно. Тот же Канарейкин, когда принял Спартак, обиделся, что я не ушел к нему в Крылья. В Спартак в итоге вернули всех спартаковцев кроме меня. Хотя в Спартаке меня всегда любили, ко мне всегда хорошо относились. Я до сих пор с болельщиками хорошо общаюсь, потому что я всегда неравнодушно относился к тому, что я делаю и за команду я всегда был горой. Как сейчас за Витязь, так был и за Спартак. Очень любил Спартак, но мне не простили минутной слабости и назад не вернули. Ну да Бог с ним.
Крылья… Тоже не пошло. Вот после ухода из Спартака все пошло не так. Это было очень неправильное решение. Я и сейчас это чувствую. Даже с Эдмонтоном так не ощущаю, как со Спартаком. Не нужно было уходить — это был поворотный момент и судьбоносная ошибка, которая повлияла на все дальнейшее развитие моей хоккейной и жизненной судьбы.
— В Крыльях вы тоже не задержались
— Ушел из Крыльев, бил баклуши пару месяцев, впал в апатию. Хотя я вообще не склонен к апатиям и депрессиям. Не знал чем заняться, и ребенок только родился, так что в хоккей уже не хотелось играть. Особенно после ситуации в сборной Украины на чемпионате мира в Питере, когда меня в реанимацию забрали.
Тогда ФХУ вообще поступила очень по-свински. Я два или три дня лежал в реанимации, но никто ко мне не приехал — ни с Федерации, ни со сборной. Единственный человек, который ко мне приехал в больницу, был Вадик Шахрайчук. Самое обидное было, что сборная меня бросила и не проводила даже на поезд. Я был в шейном корсете с травмой позвоночника, опоздал на поезд, потому что пробки в Питере были. Мне за свои деньги купил билет человек с ИИХФ. Помог и посадил на поезд.
— Я так понимаю, с Богдановым у вас были не очень хорошие отношения?
— Да, не очень хорошие, хотя я даже не знаю, почему он меня не видел в обойме сборной. Была ситуация, когда я первый раз приехал в сборную, мы играли товарищеский матч с поляками, я играл в звене с Константином Буценко и еще с кем-то, не помню уже. В двух играх я забил два гола и отдал две передачи, после чего меня вызывает Богданов и спрашивает: «Как ты считаешь, ты сыграл?». Я сказал, что я выглядел достаточно нормально как для дебютанта сборной. Ему это, скорее всего, очень не понравилось.
А потом были сборы перед Словенией, когда мы завоевали путевку в высший дивизион. Меня встретили ребята, а я всегда таким балагуром был, и что-то я сказал, наверное — уже не помню, что именно. Богданов меня вызвал и говорит: «Знаешь что, пока ты, миллионер, в Суперлиге миллионы гребешь, здесь ребята за 50 долларов играют». Я ему сказал: «Послушайте, кто на что учился». Все, после этого в сборной у меня было одно место — четвертое звено с Костей Касянчуком и Русланом Безщасным, меньшинство, падения под шайбу и другого я не видел. Ни на одном чемпионате мира я не сыграл в большинстве, ни разу не сыграл в третьей тройке. При том, что в товарищеском матче с Австрией я играл в звене со Вадимом Сливченко и Виталием Литвиненко, сделал дубль и две передачи отдал — по-моему, 5:5 сыграли. Но дальше четвертого звена меня не выпускали, хотя в товарищеских играх я всегда играл достойно.
Как он сказал в одном интервью, если бы в сборной было шесть пятерок, я бы взял Лазаренко. Я понимал, что места в сборной при этом тренере у меня не будет. Конечно, мне было обидно. Я всегда был патриотом, гордился тем, что я в национальной сборной.
Хотя мы сейчас нормально общаемся, я эту тему не трогаю, прошло время. То, что было, уже прошло – не хочу ворошить прошлое.
— Как получился вариант с возвращением в Америку. Вы ведь провели неплохой сезон в UHL.
— Мне агент сказал: Леш, послушай, тобой и эти и те интересуются. Давай, мы все сделаем. Я подумал, а почему бы и нет? И сыграл там достаточно неплохо, меня несколько раз даже поднимали в фарм Вашингтона оттуда. Но вот зараза, каждый раз, когда меня поднимали, случалось что-то нехорошее. Наверное, это был знак, что мне пора заканчивать. Только меня вызывают в Херши — я ломаю ребра. Вызывают второй раз — получаю травму после толчка в спину и удара головой в борт. И так четыре раза вызывали, и четыре раза то травма, то шайба в лицо прилетит.
После этого я приезжаю в Харьков, и у меня дочка заболевает лейкемией. Два года я ее лечил в Германии, так что уже не до хоккея было.
Так или иначе, но линия жизни уже вела к тому, что надо было заканчивать.
Источник: sportarena.ua
Добавьте «sportarena.ua» в свои избранные источники ⟶ Google News Подписаться